Главная » Память

Девушка-боец: История одной юности

Как представить себе сегодня такую молодость — в жесточайшей реальности, беспросветном страхе, с бесконечным голодом и тяжелейшей работой? Лидия Августовна Старченко — одна из тех сотрудников СПбГУ, кто не просто пережил эти годы, а каждую секунду каждого дня верил и своим трудом приближал Победу.

Лидия Августовна Старченко проработала в Университете несколько десятков лет — с 1962 по 1998 годы, став одним из первых сотрудников легендарной лаборатории математической лингвистики ЛГУ. Участник Великой Отечественной войны, боец Медико-санитарного взвода 213 отдельной роты МПВО Ленинграда с 1942 по 1945 год, Лидия Августовна награждена орденом «Отечественной войны II степени», знаком «Фронтовик» и медалями: «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За боевые заслуги», медалью Жукова и всеми юбилейными медалями. — Но зачем обо мне писать? — искренне удивляется Лидия Августовна. — Я ведь не универсант Великой Отечественной, я не была студенткой. Когда началась война, ей было 16 лет.

«Накрою голову подушкой и жду, когда кончится обстрел…»

Семья Лидии Старченко жила в Кронштадте — переехали из Ленинграда вслед за отцом-военным. Здесь она и пробыла от первого и до последнего дня войны — в Кронштадте, защищавшем осажденный Ленинград, Кронштадте, который отдал блокадному городу три тысячи тонн продовольствия после пожаров на Бадаевских складах. В листовках, которые фашистские летчики сбрасывали на город во время постоянных налетов, вспоминает Лидия Августовна, Ленинград грозили «сровнять с землей», а Кронштадт — «с водой». — В июне 41 года дни стояли великолепные, солнечные. Я только что закончила 9-й класс, впереди были летние каникулы. Дома я оставалась одна — брат проходил действительную военную службу в армии, мама впервые за многие годы работы уехала по путевке в дом отдыха, отца у меня не было, он умер еще до войны. 22 июня, в начале четвертого утра, я услышала отдаленный орудийный гул, но не придала этому значения. Многие кронштадтцы тоже слышали ночную канонаду, но приняли ее за учебную тревогу. Той ночью несколько наблюдателей на фортах и кораблях Кронштадтской базы увидели группу чужих самолетов. Объявили боевую тревогу — на фортах и линкоре «Марат» ударили зенитки, и вражеские самолеты, сбросив магнитные мины, повернули обратно. И в полдень из репродукторов прозвучало правительственное сообщение о начале войны. — Моя мама, которая работала на военном предприятии, как и все другие, конечно, срочно вернулась из отпуска. А я побежала в школу — там уже собрались учителя и ребята. Срочно организовали круглосуточное дежурство — мы должны были дежурить у телефона, следить, чтобы в здание не проникли незнакомые люди. Мама редко бывала дома, и поэтому собрала мне чемоданчик на случай воздушной тревоги. В бомбоубежище мы тоже дежурили, помогали старшим. Помню, как мы с другими детьми дома выскакивали на лестницу, бегали на чердак, смотрели, как все кругом взрывалось, горело. Страшно! И я с этим чемоданчиком… Один раз я его там так и оставила.

Кронштадт стоял

В сентябре 1941 года кольцо блокады замкнулось, немцы захватили Новый Петергоф, Лигово, Стрельну, Пушкин, Шлиссельбург. Лидия Августовна рассказывает, как потом, уже в мирное время, она нашла в одной из книг о блокаде эти цифры — в те осенние месяцы первого года войны вражеские самолеты прилетали с обстрелами на Кронштадт по 270 за раз! Под прицелом в морском городе-крепости было все — корабли, военные части, морской госпиталь, водопроводная станция, дома. Воздушные тревоги длились по 6 часов. — Они заходили волнами. Налетят такой… тучей, такой гул, такой шум, бомбы сбрасывают, все свистит, гремит, рвется, а потом летят низко-низко, прямо над твоей головой. Даже летчика видно. И расстреливают все, что движется на земле. Однажды я шла по улице Ленина, когда начался обстрел. Стреляли прямо в каждый дом! На моих глазах упала замертво пара, потом еще человек… Шрапнелью… И после войны я стала бояться грозы. Так у меня и остался страх перед этим грохотом. Большинство учебных заведений в Кронштадте были отданы под госпитали, а учеников — кто не уехал в эвакуацию — собрали в школе №2, на Коммунистической улице. Здесь и проучилась Лида последний учебный год. Занятия, вспоминает она, начались только 3 ноября. Учителей осталось мало — одни ушли на фронт, другие умерли от голода. Но уроки продолжались. Дети сидели за партами в зимних пальто, варежках, писали, превозмогая боль в пальцах от холода. Во время обстрелов школьников уводили в бомбоубежище, где пожилые учителя, порой даже в темноте, вели занятия. После уроков ученики ходили в госпитали — убирали палаты, читали больным книги и газеты, писали письма, помогали нянечкам. — Мне помнится, зимой 41 года уже целые ночи напролет — то бомбили, то стреляли. И под конец я уже просто клала подушку на голову и не уходила. Потому что и сил не было, и вообще было безразлично. Ничего уже не боялась, сидела с коптилкой, делала уроки. А утром шла в школу. На Коммунистическую нужно было идти через Якорную площадь. И проходить мимо орудия, которое там стояло. Думала, как бы проскочить через площадь, чтобы оно в это время не стреляло. Бежишь — а мимо покойников везут на санках. Или стоит человек, облокотившись на стенку, постоит так и падает, жизнь его заканчивается…

Самовар на выпускной

Кронштадт старался эвакуировать детей, женщин, стариков — пустели сразу целые дома, вспоминает Лидия Августовна. В той коммунальной квартире, где жила ее семья, многие соседи погибли от голода. Подселялись новые — люди старались жить кучно, не быть поодиночке в это страшное время. — Маме моей предложили эвакуироваться, но она отказалась. А я и подавно. Мы не верили, что немцы придут. Ведь перед этим была финская война, которую очень быстро закончили. И поэтому у нас не было даже сомнений, что город не захватят. С этой надеждой и жили. Мама моей подруги, правда, хотела нас отправить на Украину. Представляете, что бы было, если бы нас, двоих девчонок, увезли на Украину! — Кожа да кости мы были, на кровати больно было лежать. И мама скоро заболела цингой. Я ушла из школы и устроилась в госпиталь. Но начальник госпиталя, узнав, что я учусь в 10 классе, сказал, что надо закончить школу. Я рассказала про мамину болезнь, и врачи дали мне целую бутылку рыбьего жиру, чтобы поставить маму на ноги. Мама поправилась и продолжала работать до конца войны, а я смогла закончить 10 класс. А выпускной вечер нам устроили моряки. Пришли с оркестром, играли вальс, и наши учителя, которые были живы, вручили нам аттестаты. Мне запомнилось, что на столе стоял самовар, был чай, и кто-то даже принес варенье! Вот таким был у нас выпускной бал.

«Носилки в руках, темнота, бомбежки, обстрелы…»

Выпускники 1942 года не рассчитывали на дальнейшую учебу — за них все решила война. Уже в июне Лида была призвана в формирование МПВО, и зачислена бойцом медико-санитарного взвода 213 отдельной роты города Кронштадта, которую возглавлял П.С.Корпусенко. Начальником штаба МПВО Кронштадтского района в то время был П.А.Павлов. Девушки прошли военную подготовку — в самое короткое время пришлось научиться стрелять, маршировать, разбирать завалы, тушить пожары, оказывать первую помощь пострадавшим от обстрелов. — Не помню — была повестка, или по телефону, но в МПВО меня призвали как комсомолку. Пришла худая, опухшая от голода, но солдатский паек поддержал. А силы были нужны для работы — работали тяжело, много, — рассказывает Лидия Августовна. — Самое трудное — обходить квартиры и вывозить трупы, вытаскивать тела из-под завалов. Копали могилы, и после этого нам давали 50 грамм спирта. Потому что иначе невозможно было вынести этот ужас. У нас и машины даже не было. У саперного взвода была машина, когда мы тела доставали, они вывозили, а так бежим — с санитарной сумкой, носилки в руках, темнота, бомбежки, обстрелы… Сплошной ад. Порой одна воздушная тревога сменялась следующей без перерыва. Один случай, который произошел как раз тогда, когда бойцы санитарного взвода только решили отдохнуть после бесконечных бомбежек, запечатлелся в памяти бывшего бойца МПВО четко, словно фотография. — Оперативный дежурный сообщил: «На улице Гусева, 3, упал снаряд, есть пострадавшие». Схватили носилки, санитарные сумки, подбежали к дому, отыскали пострадавших, оказали помощь. Потом сверху услышали слабый стон. Но пробраться туда невозможно — деревянная лестница вместе с площадкой отошла от стены и вот-вот рухнет. Огляделись, нашли доску, и по ней я и Галя Тийк, наш командир звена, пробрались на верхние этажи. В комнате около печки лежала очень красивая девушка с пробитой осколком снаряда головой, к несчастью, уже мертвая. Так и запечатлелось в памяти — это красивое лицо, и обезумевший от горя отец внизу, который надеялся найти дочь живой… Эти яркие картины — свидетельства пережитого, Лидия Августовна и сегодня может воспроизвести в точности до мелочей. Но все-таки жалеет, что, в отличие от многих ее сверстников, не вела дневников. Не было времени, сил, порой даже мыслей… Разгружали дрова с баржи, которая ходила по ночам между Кронштадтом и Ораниенбаумом, пробирались по льду в Лисий Нос — единственному доступному зимой пути в блокадный город. Эти 14 километров девушка часто преодолевала, даже не зная, дойдет до цели или нет. — Моей работой было и продовольственные отчеты писать — не знаю, почему, — наверно, самая грамотная была! — до сих пор удивляется Лидия Августовна. — И я возила их в военный порт в Ленинград. Вот один раз приехала после сдачи отчета на Лисий Нос, уже сумерки были, сильная метель. Нас четверо — я, еще одна девушка и два каких-то мичмана. Там обычно ходили до Кронштадта машины из воинских частей, нас иногда подсаживали. Но в этот день машин не было. И мы пошли пешком — темно, пурга, а кругом немцы на берегах, можно было прийти куда угодно, не было никаких маяков! Но один мичман был такой высокий и очень стойкий. Ветер дул сбоку, в лицо, было очень холодно, и мы все старались повернуться, чтобы не так дуло. Но он говорил — нет, надо, чтобы влево, в плечо дул ветер, так мы не собьемся с пути. И вдруг полынья вдоль берега! Правда, вода на льду — не страшно, не насквозь. Не утонешь, — поясняет Лидия Августовна спокойно, обстоятельно. — Мы разулись, босиком перешли эту полынью, одели опять ботинки, и пошли дальше.

Адмирал и «рыбьи пупы»

Весной 43 года что-то изменилось, вспоминает Лидия Августовна — может быть, повеяло будущей победой? Сирены выли все реже, Кронштадт остался неприступен, Ленинград не сдали, защитили, и это придавало уверенности. В этом году бойцы санитарного взвода были представлены к своей первой воинской награде — «За оборону Ленинграда». С ломами и лопатами, вместе с жителями города, бойцы МПВО вышли на очистку города. Чуть смягчились и военные будни. — Был еще такой случай. Один раз нам прислали, как мы их называли, «рыбьи пупы», — рассказывает с улыбкой Лидия Августовна. — Это как фарш, перемолотая сухая рыба. По телефону мне сказали, сколько положено выдавать. Едим мы эти «пупы рыбные» первый месяц, второй. На третий месяц приходит сильный сигнал, что у нас большой перерасход продовольствия. Желают срочно начальство к командиру порта, адмиралу. Превышение норм в то голодное время считалось очень серьезным нарушением! А раз я выписывала меню, меня и отправили. Вошла в приемную, сидят офицеры, все при параде, а я худенькая девочка, хоть и откормили меня немного. Адъютант доложил адмиралу, тот говорит — давай девушку первой. У меня поджилки трясутся, я вошла, думаю — что говорить? Но нашлась, не растерялась. Мы ведь регулярно сдавали отчеты, а за три месяца нам ни разу не сообщили, что мы перебираем норму! Это и было слабым местом — отчеты не проверяли вовремя. И адмирал тут же снял телефонную трубку и как дал разгон по всему начсоставу! «Этого снять, того перевести!» Но нас простили. Я пришла в часть, начальству доложила, потом в наш кубрик. Говорю — ну, благодарите меня, что так ели три месяца. Больше вам этих «пупов» не видать! Было ли в это время место таким простым, желанным и доступным сегодня любой 17–18 летней девушке радостям? Лидия Августовна задумывается и, наконец, кивает. Да, конечно. Были и комсомольские собрания, и самодеятельность. Приезжали артисты, пели и сами. — Рядом с нашим штабом стоял зенитный полк, у них оркестр был, часто играл у нас. Я пела, помню, «За дальнею околицей», даже на бис! У меня голос хороший был, я и дома много пела. Делаю работу и пою… Знакомые, с которыми вместе работали, приглашали на вечера. Изредка, но появлялись моменты, когда можно было отдохнуть. И с девочками-ровесницами мы очень дружили. После войны очень часто с ними встречались. А сейчас из моих друзей той поры остались только я и еще одна знакомая, — Лидия Августовна замолкает. И через некоторое время добавляет: — Много лет прошло, и воспоминания стираются…

«ЭЛАМПовское братство»

После Победы и демобилизации в мае 45 года можно было, наконец, вернуться к мысли об учебе. Сейчас Лидия Августовна признает, что могла бы легко воспользоваться льготой, как участница войны, но тогда не стала поступать, как мечтала раньше, ни на медицинский, ни на иностранные языки — отпугнул большой конкурс. Война отняла годы, за которые можно было бы освоить желанную профессию, смешала планы, выбила из колеи. Поступив сначала в Авиационный институт (уж не знаю, что меня туда понесло, наверное, романтика какая-нибудь! — восклицает Лидия Августовна), она окончила затем Ленинградский педагогический институт по специальности русский язык и литература. — Я уже вышла замуж, и в 62 году мы получили жилье в Петербурге. После окончания тогда давали свободные дипломы, распределения на работу не было, и по специальности я так и не устроилась. Но я всегда любила учиться, мне интересно было познавать что-то новое. Поэтому, когда я узнала, что на филфаке проходят семинары по машинному переводу, такое новое направление на стыке математики и лингвистики, это меня очень заинтересовало. В том же 1962 году Лидия Августовна была принята на должность младшего научного сотрудника экспериментальной лаборатории машинного перевода (ЭЛАМП) на филологическом факультете ЛГУ, руководил которой доктор филологических наук, доцент Н.Д.Андреев. Поступила в аспирантуру на заочное отделение по специальности «структурная, прикладная и математическая лингвистика». Сотрудники лаборатории — в основном специалисты филологического и восточного факультетов — занимались разработкой новых лингвистических задач, проводили статистические исследования, составляли частотные словари, впрямую подошли к проблемам искусственного интеллекта. Основным научным направлением лаборатории стала разработка различных языковых моделей для оптимального варианта машинного перевода — например, бинарная модель, модель перевода через язык-посредник. В ходе работы выяснились интереснейшие языковые закономерности. Впоследствии лаборатория была переведена с филологического факультета в НИИ математики и механики, и стала называться лабораторией математической лингвистики. Имена ее руководителей — знаменитого языковеда Л.Р.Зиндера, доктора физико-математических наук Г.С.Цейтина — вошли в историю не только Университета, но и всей отечественной математической лингвистики. — В ЭЛАМПе я проработала около 20 лет, и считаю это время лучшим в моей жизни, — признается Лидия Августовна. — Интересная работа, дружный коллектив. Мы обучались новой специальности, защищали диссертации. У нас даже сложилось свое «ЭЛАМПовское братство», которое до сих пор живо. Несмотря на возраст, некоторые из сотрудников продолжают работать в университете, например, доктор филологических наук М.И.Откупщикова, Т.Н.Никитина. Я и сама стараюсь быть в курсе всего нового — чтобы работать на компьютере, прошла специальные курсы обучения. А с коллегами мы каждый год собираемся 29 июня, на дне рождения одной из наших сотрудниц, Н.Д.Кремневой. С Петербургским университетом у Лидии Старченко оказалась связана вся трудовая деятельность. После лаборатории она работала в НИЧ ЛГУ, затем в Головном совете по математике Министерства высшего образования РСФСР, который возглавлял доктор физико-математических наук В.А.Плисс. За долголетний добросовестный труд Лидия Августовна Старченко награждена медалью «Ветеран труда». 9 мая 2010 года Совет ветеранов Василеостровского района пригласил Лидию Августовну принять участие в военном параде на Дворцовой площади в честь 65-летия Великой Победы. А от имени ректора, Совета ветеранов и Профсоюзного комитета СПбГУ ветеран получила благодарственное письмо с поздравлением и подарки — Хрустальную звезду с изображением ордена Победы и денежную премию. В Доме пионеров на проспекте Ленина в Кронштадте, где располагался штаб МПВО, на доске почета среди прочих есть и ее фотография. Их осталось так мало — тех, кто может рассказать нам о той — жестокой и героической, простой и великой, горькой и праведной — военной блокадной повседневности, передать свои воспоминания, которые оживают и перед нами, словно кадры из кинохроники. Но каждое такое слово дается девушкам этих 40-х неимоверно трудно и тяжело — ведь они стараются об этом не помнить. — Я не люблю жить с воспоминаниями, я гоню их от себя… — Лидия Августовна задумывается, словно погружаясь мысленно опять в темную, ледяную воду прошлого. — Я по жизни оптимист, я никогда не задумывалась о смерти, о гибели. Тяжело было и после войны, продукты по карточкам, проблемы с жильем, холод… Я всего добивалась сама, своими силами. Но я — оптимистка! И всегда была такой. Мы ведь и на танцы ходили в воинские части, правда, уже не в первый год войны, а может, и после снятия блокады. У нас на вахте дежурный стоял, а мы удирали через комнату с телефонным коммутатором. Девчонки там были свои, они нас выпустят погулять, а в 11 уже комендантский час. И мы потихоньку-потихоньку возвратиться должны, бежим, думаем — каблучками стучать нельзя, и мы босиком, бежим, бежим…

Татьяна Семме

Новости СПбГУ