Главная » Тема номера

Алексей Кавокин: «Хочу, чтобы к нам приезжали выпускники Кембриджа»

С расстояния в пять шагов Алексей Кавокин — вылитый англичанин: куртка на клетчатой подкладке, биллгейтсовские очки и особенно хорошая обувь выдают в нем человека, давно и прочно обитающего за границей. И лишь при ближайшем рассмотрении видно, что глаза у него русские-русские, готовые в любой момент стать совершенно несерьезными.

Алексей Кавокин

Алексей Кавокин

Такой он и есть. Известный (среди коллег, но во всем мире) специалист по нанофизике и фотонике, завкафедрой из Саутгемптонского университета и в то же время автор многотомной сказки про кота Саладина, действие которой происходит в далеком прошлом.

В этом году Кавокин, который уже тринадцать лет живет за границей, приехал в Петербург. Не к родителям и не для участия в конференции — это случается частенько, — а работать. Конкурсная комиссия Минобрнауки наделила его одним из 39 мегагрантов, предназначенных для привлечения в Россию ученых с мировым именем. Алексей Кавокин стал третьим таким ученым, который будет работать в СПбГУ в рамках программы мегагрантов и вторым «возвращенцем» — нашим соотечественником, ныне живущим за рубежом. Но, в отличие от математика Станислава Смирнова, выигравшего мегагрант в 2010 году, Алексей Кавокин не учился в СПбГУ.

— Алексей, почему же вы выбрали в качестве площадки для своего проекта именно Санкт-Петербургский университет?

— На самом деле я подавал эту заявку и в прошлом году от Академического университета. Но в тот раз победа нам не досталась. Это, кстати, совершенно нормально, никакой трагедии в этом нет. Теперь вот мы участвовали в конкурсе вместе с СПбГУ и выиграли. Ваш университет для меня не чужой, еще лет пятнадцать назад я начал сотрудничать с Иваном Владимировичем Игнатьевым (заведующий кафедрой электроники твердого тела СПбГУ.К.Ш.). С ним же мы будем работать и в рамках мегагранта. Вообще, к этому проекту привлечены специалисты разных научных центров — ФТИ им. Иоффе, Академического университета… Я надеюсь, что и ученые из зарубежных университетов тоже войдут в состав нашей группы.

— То есть вы не последний «заморский гость»?

— В рамках гранта Минобрнауки установило достаточно гибкие правила распоряжения деньгами, и это, в частности, дает возможность ввести внутри проекта ставки постдоков — дело для российской науки фактически невиданное. Я надеюсь, что это позволит нам интегрироваться в мировое научное сообщество в качестве не только поставщика «мозгов», но и площадки приложения усилий для выпускников, условно говоря, Кембриджа. Ведь во всем мире именно постдоки обеспечивают академическую мобильность и повышают уровень интеграции исследовательских центров из разных стран. Кроме того, в нашем проекте предусмотрено около десятка позиций для студентов и аспирантов (это половина всех задействованных сотрудников), на их замещение будет объявлен открытый конкурс, в котором смогут участвовать все желающие. Конечно, для иностранцев вопрос осложняется необходимостью получения визы, регистрации… Даже если они едут на две недели. Я-то ненастоящий иностранец, у меня паспорт российский, мне проще. В Англии с этим никаких проблем, приглашаем, кого хотим, человек должен только билет в бухгалтерию предъявить и все.

— А вы сами столкнулись с бюрократией при оформлении заявки и потом?

— Совершенно ее не заметил. Может быть, просто повезло, но наш куратор из министерства оказался на диво доступным и отзывчивым человеком. Все вопросы решались без лишней волокиты, если нужно было — по телефону, по электронной почте. Так что — нет. Может быть, пока нет. Хотя и в Европе околонаучная бюрократия существует и иногда бывает просто ужасающей. Кстати, это уже породило прослойку профессиональных фандрайзеров — людей и фирм, которые готовы доработать вашу заявку на научное исследование так, чтобы она понравилась чиновникам из Брюсселя.

— Поиск грантов — практика, распространенная среди ученых? Насколько исследователи зависят от грантодателей?

— Это нормальная рутинная работа. Я ежегодно участвую в 5–6 конкурсах, работаю единовременно по 2–3 грантам. Есть страны, в которых вся наука живет так. Например, итальянцы работают почти исключительно на европейские деньги. Сейчас бывшие советские республики, вслед за восточноевропейцами, активно втягиваются в эту систему. Грузины, например, уже вовсю играют в эти игры: я был в составе конкурсной грантовой комиссии, которая рассматривала одну грузинскую заявку, и должен сказать, что она была выполнена на очень высоком уровне. Мы — в смысле, российские ученые — в этом отстаем. Очень слабо используем открывающиеся возможности. Не разбираемся мы в этом, нет опыта.

— А как вы оцениваете российские грантовые программы?

— Грант, который мы получили (150 млн рублей), очень большой по европейским меркам. Его хватило бы на текущую работу 10 лабораторий. Но что такое 39 грантов на всю Россию по всем научным дисциплинам? Капля в море. Мне кажется, у руководства страны нет понимания того, насколько катастрофична ситуация с наукой на самом деле. Огромное количество молодых ученых продолжает уезжать за границу. Я очень много перемещаюсь по миру и фактически в каждой стране в лабораториях, в институтах я встречаю группы наших бывших соотечественников. Что и не страшно: наука интернационализируется, стажировки за границей — часть этого процесса. Но наши ученые не возвращаются назад, поскольку дома их ждут фантастически низкие зарплаты. Промышленность, главный потребитель научных разработок, у нас слабенькая. Государство сейчас пытается как-то улучшить положение, но о результатах пока говорить рано. И мы имеем чудовищный разрыв между поколением 60–70-летних ученых и теми, кому сейчас 25. Одна из задач программы мегагрантов, в частности, создать научные коллективы, в которых этот разрыв чувствовался бы не так остро.

— Что еще, кроме коллектива, вы должны предъявить грантодателю через два года?

— Наши исследования близки к прикладным. Мы изучаем, как можно ускорить передачу данных, скажем, по оптоволоконному кабелю. В современных компьютерах, телекоммуникационных системах информация передается с помощью электронов, попросту говоря, с помощью электричества. Мы пытаемся доказать возможность использования в качестве носителя информации экситонов — квазичастиц, не имеющих электрического заряда и массы. (Кстати, само понятие «экситон» ввел Я.И. Френкель, а основные свойства его изучил Е.Ф. Гросс, оба выпускники и сотрудники вашего университета). Если удастся найти механизм управления магнитным моментом (спином) экситонов и поляризацией рождаемых ими частиц света, фотонов, можно будет многократно «уплотнить» информацию, проходящую по оптоволоконным кабелям.

— Это потребует проведения большого количества опытов?

— Безусловно. Поэтому больше трети грантовых денег будет потрачено на оборудование, в основном на оптические приборы. Здесь нам очень важна помощь СПбГУ, который может помогать с закупками. А вот основные объекты исследования — искусственные полупроводниковые кристаллы — мы рассчитываем получить совершенно бесплатно от коллег из Франции, Швейцарии и США, с которыми мы сотрудничаем. Надеюсь, что по окончании срока гранта лаборатория продолжит свою работу — мы постараемся найти для нее новые источники финансирования.

Беседовал Константин ШОЛМОВ

Новости СПбГУ